Неточные совпадения
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«
Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да кто ж она?» — «
Жена моя».
— Позвольте мне вам представить
жену мою, —
сказал Манилов. — Душенька! Павел Иванович!
Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой
жены своей,
сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
— А и вправду! —
сказал Ноздрев. — Смерть не люблю таких растепелей! [Растепель (от «растеплить») — рохля, кислый.] — и прибавил вслух: — Ну, черт с тобою, поезжай бабиться с
женою, фетюк! [qетюк — слово, обидное для мужчины, происходит от q — буквы, почитаемой некоторыми неприличною буквою. (Прим. Н.В. Гоголя.)]
Жены местных властей, так
сказать хозяйки вод, были благосклоннее; у них есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум.
Надо вам
сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись
женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать.
— Послушай, —
сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой
жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
— А правда ль, что вы, — перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, — правда ль, что вы
сказали вашей невесте… в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому… что она нищая… потому что выгоднее брать
жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?
А Ресслих эта шельма, я вам
скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу и уеду, а
жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в нашем слою то есть, да повыше.
— Вот, если б Обломова сын пропал, —
сказал он на предложение
жены поехать поискать Андрея, — так я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придет. О, добрый бурш!
— Вот так, вот я получил дар мысли и слова! Ольга, —
сказал он, став перед ней на колени, — будь моей
женой!
— Э! Да галерея-то пойдет опять заново! —
сказал старик
жене. — Смотри-ка, как Федот красиво расставил бревна, точно колонны у предводителя в дому! Вот теперь и хорошо: опять надолго!
Еще подбавил Филюшка…
И всё тут! Не годилось бы
Жене побои мужнины
Считать; да уж
сказала я:
Не скрою ничего!
— Уж будто вы не знаете,
Как ссоры деревенские
Выходят? К муженьку
Сестра гостить приехала,
У ней коты разбилися.
«Дай башмаки Оленушке,
Жена!» —
сказал Филипп.
А я не вдруг ответила.
Корчагу подымала я,
Такая тяга: вымолвить
Я слова не могла.
Филипп Ильич прогневался,
Пождал, пока поставила
Корчагу на шесток,
Да хлоп меня в висок!
«Ну, благо ты приехала,
И так походишь!» — молвила
Другая, незамужняя
Филиппова сестра.
Кровавым потом доставая
Плод, кой я в пищу насадил,
С тобою крохи разделяя,
Своей натуги не щадил.
Тебе сокровищей всех мало!
На что ж,
скажи, их недостало,
Что рубище с меня сорвал?
Дарить любимца, полна лести!
Жену, чуждающуся чести!
Иль злато богом ты признал?
Она молча села в карету Алексея Александровича и молча выехала из толпы экипажей. Несмотря на всё, что он видел, Алексей Александрович всё-таки не позволял себе думать о настоящем положении своей
жены. Он только видел внешние признаки. Он видел, что она вела себя неприлично, и считал своим долгом
сказать ей это. Но ему очень трудно было не
сказать более, а
сказать только это. Он открыл рот, чтобы
сказать ей, как она неприлично вела себя, но невольно
сказал совершенно другое.
— Вот как! — проговорил князь. — Так и мне собираться? Слушаю-с, — обратился он к
жене садясь. — А ты вот что, Катя, — прибавил он к меньшой дочери, — ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись и
скажи себе: да ведь я совсем здорова и весела, и пойдем с папа опять рано утром по морозцу гулять. А?
― Ах, Кити мне поручила что-то переговорить с вами об Облонском, ―
сказал он, когда Львов остановился на лестнице, провожая
жену и его.
— Не уходи, —
сказал Николай и протянул руку. Левин подал ему свою и сердито замахал
жене, чтоб она ушла.
Другое разочарование и очарование были ссоры. Левин никогда не мог себе представить, чтобы между им и
женою могли быть другие отношения, кроме нежных, уважительных, любовных, и вдруг с первых же дней они поссорились, так что она
сказала ему, что он не любит ее, любит себя одного, заплакала и замахала руками.
— Чудак! —
сказал Степан Аркадьич
жене и, взглянув на часы, сделал пред лицом движение рукой, означающее ласку
жене и детям, и молодецки пошел по тротуару.
Алексей Александрович ничего особенного и неприличного не нашел в том, что
жена его сидела с Вронским у особого стола и о чем-то оживленно разговаривала; но он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему. Он решил, что нужно
сказать об этом
жене.
— Отчего же? Я не вижу этого. Позволь мне думать, что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти, те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе… И истинное уважение, —
сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку. — Если б даже худшие предположения твои были справедливы, я не беру и никогда не возьму на себя судить ту или другую сторону и не вижу причины, почему наши отношения должны измениться. Но теперь, сделай это, приезжай к
жене.
— А мы cousins [двоюродные] с вашею
женой, да и старые знакомые, —
сказал Васенька Весловский, опять крепко-крепко пожимая руку Левина.
— Ну, хорошо. Понято, —
сказал Степан Аркадьич. — Так видишь ли: я бы позвал тебя к себе, но
жена не совсем здорова. А вот что: если ты хочешь их видеть, они, наверное, нынче в Зоологическом Саду от четырех до пяти. Кити на коньках катается. Ты поезжай туда, а я заеду, и вместе куда-нибудь обедать.
— Она это говорит! — вскрикнул Левин. — Я всегда говорил, что она прелесть, твоя
жена. Ну и довольно, довольно об этом говорить, —
сказал он, вставая с места.
— Разве я не вижу, как ты себя поставил с
женою? Я слышал, как у вас вопрос первой важности — поедешь ли ты или нет на два дня на охоту. Всё это хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит. Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы. Мужчина должен быть мужествен, —
сказал Облонский, отворяя ворота.
Сняв венцы с голов их, священник прочел последнюю молитву и поздравил молодых. Левин взглянул на Кити, и никогда он не видал ее до сих пор такою. Она была прелестна тем новым сиянием счастия, которое было на ее лице. Левину хотелось
сказать ей что-нибудь, но он не знал, кончилось ли. Священник вывел его из затруднения. Он улыбнулся своим добрым ртом и тихо
сказал: «поцелуйте
жену, и вы поцелуйте мужа» и взял у них из рук свечи.
Ни одного слова Степан Аркадьич не
сказал про Кити и вообще Щербацких; только передал поклон
жены.
— Ты
сказал, чтобы всё было, как было. Я понимаю, что это значит. Но послушай: мы ровесники, может быть, ты больше числом знал женщин, чем я. — Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется до больного места. — Но я женат, и поверь, что, узнав одну свою
жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше узнаешь всех женщин, чем если бы ты знал их тысячи.
«Только при таком решении я поступаю и сообразно с религией, —
сказал он себе, — только при этом решении я не отвергаю от себя преступную
жену, а даю ей возможность исправления и даже — как ни тяжело это мне будет — посвящаю часть своих сил на исправление и спасение ее».
Выбрав первую минуту молчания, Левин встал, желая избавиться хоть на минуту от мучительного чувства, и
сказал, что пойдет приведет
жену.
— А, вот Каренин! —
сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. — Ищет
жену, а она в середине беседки. Вы не видали ее?
«Нет, это не может так оставаться», решительно
сказал себе Алексей Александрович, выйдя от
жены.
— Вот и правда, —
сказал Сергей Иванович. — Да и вперед простись с медвежьею охотой, —
жена не пустит!
Левин ничего не ответил. Выйдя в коридор, он остановился. Он
сказал, что приведет
жену, но теперь, дав себе отчет в том чувстве, которое он испытывал, он решил, что, напротив, постарается уговорить ее, чтоб она не ходила к больному. «За что ей мучаться, как я?» подумал он.
— Нет, не испорчу! Ну, а ваша
жена? —
сказала вдруг баронесса, перебивая разговор Вронского с товарищем. — Мы здесь женили вас. Привезли вашу
жену?
— Совсем нет, отчего ты так презираешь нас с Матвеем? —
сказал Степан Аркадьич, улыбаясь чуть заметно и обращаясь к
жене.
— Ну, а если бы вы были женаты, —
сказала Анна, — каково бы вашей
жене?
«Да нынче что? Четвертый абонемент… Егор с
женою там и мать, вероятно. Это значит — весь Петербург там. Теперь она вошла, сняла шубку и вышла на свет. Тушкевич, Яшвин, княжна Варвара… — представлял он себе — Что ж я-то? Или я боюсь или передал покровительство над ней Тушкевичу? Как ни смотри — глупо, глупо… И зачем она ставит меня в это положение?»
сказал он, махнув рукой.
Жена?.. Нынче только он говорил с князем Чеченским. У князя Чеченского была
жена и семья — взрослые пажи дети, и была другая, незаконная семья, от которой тоже были дети. Хотя первая семья тоже была хороша, князь Чеченский чувствовал себя счастливее во второй семье. И он возил своего старшего сына во вторую семью и рассказывал Степану Аркадьичу, что он находит это полезным и развивающим для сына. Что бы на это
сказали в Москве?
— Здесь столько блеска, что глаза разбежались, —
сказал он и пошел в беседку. Он улыбнулся
жене, как должен улыбнуться муж, встречая
жену, с которою он только что виделся, и поздоровался с княгиней и другими знакомыми, воздав каждому должное, то есть пошутив с дамами и перекинувшись приветствиями с мужчинами. Внизу подле беседки стоял уважаемый Алексей Александровичем, известный своим умом и образованием генерал-адъютант. Алексей Александрович зaговорил с ним.
Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова; он знал, что
жена в такие любовные минуты, как теперь, поймет, что он хочет
сказать, с намека, и она поняла его.
— Молодая
жена, — улыбаясь
сказал Степан Аркадьич.
Быть
женой такого человека, как Кознышев, после своего положения у госпожи Шталь представлялось ей верхом счастья. Кроме того, она почти была уверена, что она влюблена в него. И сейчас это должно было решиться. Ей страшно было. Страшно было и то, что он
скажет, и то, что он не
скажет.
— А! Мы знакомы, кажется, — равнодушно
сказал Алексей Александрович, подавая руку. — Туда ехала с матерью, а назад с сыном, —
сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. — Вы, верно, из отпуска? —
сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к
жене своим шуточным тоном: — что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?
«Что-нибудь еще в этом роде»,
сказал он себе желчно, открывая вторую депешу. Телеграмма была от
жены. Подпись ее синим карандашом, «Анна», первая бросилась ему в глаза. «Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее», прочел он. Он презрительно улыбнулся и бросил телеграмму. Что это был обман и хитрость, в этом, как ему казалось в первую минуту, не могло быть никакого сомнения.
— Весьма трудно ошибаться, когда
жена сама объявляет о том мужу. Объявляет, что восемь лет жизни и сын — что всё это ошибка и что она хочет жить сначала, —
сказал он сердито, сопя носом.
— Очень рад, —
сказал он и спросил про
жену и про свояченицу. И по странной филиации мыслей, так как в его воображении мысль о свояченице Свияжского связывалась с браком, ему представилось, что никому лучше нельзя рассказать своего счастья, как
жене и свояченице Свияжского, и он очень был рад ехать к ним.
Говорят, я знаю, мужья рассказывают
женам свою прежнюю жизнь, но Стива…. — она поправилась — Степан Аркадьич ничего не
сказал мне.